В том времени, где и злодей – лишь заурядный житель улиц, как грозно хрупок иудей, в ком Русь и музыка очнулись. Вступленье: ломкий силуэт, повинный в грациозном форсе. Начало века. Младость лет. Сырое лето в Гельсингфорсе. Та – Бог иль барышня? Мольба – чрез сотни верст любви нечеткой. Любуется! И гений лба застенчиво завешен челкой. Но век желает пировать! Измученный, он ждет предлога – и Петербургу Петроград оставит лишь предсмертье Блока. Знал и сказал, что будет знак и век падет ему на плечи. Что может он? Он нищ и наг пред чудом им свершенной речи. Гортань, затеявшая речь неслыханную,- так открыта. Довольно, чтоб ее пресечь, и меньшего усердья быта. Ему – особенный почет, двоякое злорадство неба: певец, снабженный кляпом в рот, и лакомка, лишенный хлеба. Из мемуаров: “Мандельштам любил пирожные”. Я рада узнать об этом. Но дышать – не хочется, да и не надо. Так значит, пребывать творцом, за спину заломившим руки, и безымянным мертвецом все ж недостаточно для муки? И в смерти надо знать беду той, не утихшей ни однажды, беспечной, выжившей в аду, неутолимой детской жажды? В моем кошмаре, в том раю, где жив он, где его я прячу, он сыт! А я его кормлю огромной сладостью. И плачу. 1967

Стихотворение В том времени, где и злодей…”